О высокомПро жизнь

Голосами женщин. Шесть книг о XX веке

Мемуарная и дневниковая проза – вещь очень специфическая. Проза, написанная по чьим-то свидетельствам – тоже. Для того, чтобы такой литературой увлечься, нужно вступить с рассказчиком в едва ли не личные отношения. Однако это один из самых верных способов узнать о том, что происходило раньше. Особенно это актуально для трудного XX века; особенно – для ленинградцев, для переехавших в Петроград или эвакуированных из Петербурга, потому что город из воспоминаний не исчезает никогда. «Поребрик» собрал несколько книг о XX веке – не исторические учебники, не истории семей, не записки – но трагичные, серьезные и крайне увлекательные тексты.

Любовь Шапорина. Дневник (в двух томах). Издательство «Новое литературное обозрение», 2012

Любовь Шапорина – удивительный персонаж. Удивительный не столько по своей судьбе, в которой, конечно, было много всего отличительного, но в первую очередь – сочетаниями разных, совершенно, казалось бы, полярных ценностей – в одной жизни. Будучи дворянкой, вернулась в Россию в 1928 году – но впоследствии не была репрессирована. Пережила блокаду Ленинграда – и впоследствии говорила об этом времени как о самом ценном, что произошло в ее жизни. Была осведомительницей НКВД – но ради того, чтобы обмануть всех и отвадить опасность. В тяжелый 1937 года приютила двух девочек, разлученных с родителями. Такой парадокс на парадоксе заставляет по-иному смотреть и на историю, и на собственную жизнь, когда перед глазами есть подобный пример – стойкий и благородный, но при этом совсем не идеальный.

«3 ноября [1947 года]. Когда дети ложатся спать, я падаю на кровать в каком-то полуобморочном состоянии. Устаю, ах, как устаю. Целый день топчусь, первый завтрак, второй завтрак, обед и ужин. Готовлю, готовлю, чищу овощи, руки стали черные, в голове пусто. <…>

На днях, глядя на лежащего на полке Буратино, я с болью вспоминала кукольный театр. А потом подумала: если бы подлец Шапиро не съел моего театра, мне пришлось бы с ним эвакуироваться, мыкаться по Сибири и не переживать блокаду, а блокада – это, пожалуй, самое ценное из всей моей жизни. Видеть то, что людям не дано видеть.

Вчера, 2 ноября, минуло десять лет, как я взяла к себе девочек Старчаковых. Мы решили этот день отметить. Напекли пироги картофельные с капустной начинкой. Купили по карточкам конфет, выпили с конфетами кипяточку, т. к. чай выдали лишь сегодня после двухмесячного перерыва, чокнулись этим кипятком…

Жалею ли я, что их взяла тогда сгоряча, каюсь ли в этом? По совести говоря, нет.

Сознание того, что я их спасла от гибели, искупает все те лишения, на которые я себя обрекла. А лишений было, конечно, много. Уж одно то, что за эти 10 лет я ничего не могла себе сшить, даже самого необходимого. Девочки вышли хорошие. Это честные, прямые, порядочные, неиспорченные девушки, что по нашим временам редкость. Иногда я внутренне обижаюсь на них за отсутствие внимания, но за все эти годы не было случая, чтобы они не исполнили какой-нибудь моей просьбы, поручения».

Тамара Петкевич. Жизнь – сапожок непарный. Издательство «Балтийские сезоны», 2017

Сорок лет из жизни актрисы Тамары Петкевич уложились более чем в 600 страниц – хотя, казалось бы, все произошедшее с ней за это время не может вместить ни одна человеческая судьба. Детство с трудным отцом, его арест, отречение от отца, отъезд в Киргизию вслед за мужем, её собственное заключение, несколько лагерей, рождение сына там же – и ведь это только крупные события, определившие магистральные линии. А вместе с этим – чистая, огромная любовь к театру, альтернативное счастье, которое невозможно получить в реальности. Искусство становится соединительным материалом в жизни Тамары Петкевич, несколько раз словно начинавшейся с самого начала, – но при этом та, оборотная сторона, становится от этого только страшнее.

«Режиссерской изобретательности не было конца.

Александр Осипович угадал острую, едва ли не детскую потребность в смехе у людей, находящихся столько лет за проволокой. Но не только. Он решал «Юбилей» как еретический фарс. Фантасмагорическое нагромождение глупости, беспечности, тупого, безмозглого напора и дутой фальши образовывало отнюдь не безобидный абсурд ситуации. Легкомыслие и надменность, которыми люди так охотно и бездумно жонглируют, по мысли режиссера, оборачиваются порой одной из бед общества.

Зрители подолгу и охотно смеялись. «Юбилей » был принят. Успех громкий и безусловный. Поздравляли и меня.

Я, в свою очередь, подошла к Александру Осиповичу со словами благодарности… и ничего путного сказать не могла.

За новое рождение, вспышку доселе неизвестных самой себе сил и чувств, за волшебство грамоты, за раскатанные просторы как поблагодарить? Благоговением! Я и благоговела перед этим человеком».

Софья Островская. Дневник. Издательство «Новое литературное обозрение», 2013

Софью Островскую часто ставят «в пару» с Любовью Шапориной – их воспоминания, что интересно, выпустило одно и то же издательство. Обе так или иначе сотрудничали с НКВД; обе пережили блокаду; обе были удивительно самовлюбленны. Шапорина ведет дневник в 1898-1967 годах, а Островская – в 1911-1953 годах. Но книга Софьи Островской, конечно, совсем другая – потому что героиня другая. Сюжетные совпадения не гарантируют совпадений характеров. А перед нами текст, написанный достаточно безжалостным и равнодушным человеком. Что, разумеется, не отменяет ее собственных потерь и трудностей – которые, конечно, были.

«Комнату закрыли, сидели в столовой, пили нарзан с джином. Слезы возвращались еще раз и еще раз. Брату я два раза дала люминал. Он был очень близок к истерике.

Практически думала и о том, как его хоронить. Надо было беречь брата, которому могло предстоять страшное: самому вырыть могилу, самому забросать землей свою «пушистую радость». А кроме того, где хоронить? Путешествие с большим пакетом в лесновские и удельнинские парки в военное время, да еще при осаде города, чревато происшествиями. Приходилось бы разворачивать пакет перед патрулями, объяснять, говорить. А с нашим тупоголовием могли и не поверить в реальность мертвого кота: «А может, в ем бомба! » <…>

Население тупеет. Делается все равно. Во время тревог в убежище сходит все меньше народу: усталость и голод пересиливают страх и сознание опасности. Хочется спать, спать… Женщина-врач, психиатр, днем измученная буйным отделением, а ночью – бомбоубежищем, говорила, что, если бы было средство, временно лишающее человека слуха, она бы не сходила с 4-го этажа.

Где линия Ленинградского фронта? Никто не знает. Может быть, в Павловске, может быть, ближе, может быть, совсем близко.

Я начинаю тупеть тоже.

Но видеть и наблюдать не перестаю. Какие любопытные картины разворачиваются перед объективным глазом! И как мало общего между сегодняшним днем и днями Юденича!

Нет, только бы выжить! Сколько необыкновенного и печального можно будет рассказать миру».

Ольга. Запретный дневник (дневники Ольги Берггольц). Издательство «Азбука», 2011

Дневники Берггольц имеют свою особую, тяжелую судьбу. Власти пытались забрать их после смерти поэтессы, и в результате с государством судилась ее сестра. Затем она же препятствовала публикации этих текстов. Самый полный и откоментированный текст в настоящий момент выходит в издательстве «Кучково поле». Два тома из четырех увидели свет в 2017 и 2018 годах. До этого в издательстве «Вита Нова» был опубликован «Блокадный дневник». А книга с названием «Запретный дневник» – еще раньше, и она представляет собой собрание обрывочных публикаций, доступных в тот момент. Здесь же опубликовано архивное следственное дело Берггольц. Но любая из этих книг – это текст, автором которого стала бесстрашная и сильная женщина, превратившаяся в легенду еще при жизни.

«24/IX-41. День прошел сегодня бесплодно, но так как времени нет, то все равно. Зашла к Ахматовой, она живет у дворника (убитого артснарядом на ул. Желябова) в подвале, в темном-темном уголке прихожей, вонючем таком, совершенно достоевщицком, на досках, находящих друг на друга, — матрасишко, на краю — закутанная в платки, с ввалившимися глазами — Анна Ахматова, муза Плача, гордость русской поэзии — неповторимый, большой сияющий Поэт. Она почти голодает, больная, испуганная. А товарищ Шумилов сидит в Смольном в бронированном удобном бомбоубежище и занимается тем, что даже сейчас, в трагический такой момент, не дает людям вымолвить живого, нужного, как хлеб, слова…

А я должна писать для Европы о том, как героически обороняется Ленинград, мировой центр культуры. Я не могу этого очерка писать, у меня физически опускаются руки.

Она сидит в кромешной тьме, даже читать не может, сидит, как в камере смертников. Плакала о Тане Гуревич (Таню все сегодня вспоминают и жалеют) и так хорошо сказала: «Я ненавижу, я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина, я ненавижу тех, кто кидает бомбы на Ленинград и на Берлин, всех, кто ведет эту войну, позорную, страшную…» О, верно, верно! Единственно правильная агитация была бы — «Братайтесь! Долой Гитлера, Сталина, Черчилля, долой правительства, мы не будем больше воевать, не надо ни Германии, ни России, трудящиеся расселятся, устроятся, не надо ни родин, ни правительств — сами, сами будем жить «…»

Карина Добротворская. Блокадные девочки. «Новое издательство», 2013

На момент выхода книги Добротворская занимала один из руководящих постов в издательском доме Conde Nast в России – и это накладывает неизгладимый отпечаток. Вынесенная в заголовок блокада оказывается по соседству с гламуром. Основу книги составляют шесть бесед с жительницами Петербурга, пережившими блокаду. Однако по сути это издание едва ли не более запретное, чем названый так дневник Берггольц, который Добротворская, кстати, обсуждает в самом начале книги. Она вообще многое читает про блокаду; по «Блокадным девочкам» вполне можно составить список рекомендаций. Вписывая историческое событие в свою богемную жизнь, Добротворская не принижает его,  а только выводит на новый уровень близости. Но брошенные фразы про собственные дома в разных странах, шикарные отели и мишленовские рестораны все же слегка шокируют.

«Я прихожу в Музей обороны Ленинграда в Соляном переулке, вооруженная официальным письмом и устными рекомендациями Николая Петровича Добротворского, который здесь работает. <…> Коротко стриженая мрачноватая хранительница с сигаретой в зубах, Ирина Александровна Муравьева, принимает меня в заваленном бумагами и книгами узком кабинете: «Вы, конечно, можете старух записывать, но те, кто блокаду действительно помнил, молчали. А заговорили уже дети тех, кто помнил! И такое понесли! Чем страшнее, тем лучше! Да они половину всего выдумывают, эти блокадники «.

Что надо помнить о блокаде? Как надо помнить? Зачем помнить? Нас с детства убеждали, как это важно, чтобы никто не забыт и ничто не забыто. Но нам конструировали воспоминания и заставляли вспоминать полуправду или вовсе ложь. А потом, когда разрешили и даже велели вспомнить все, люди вспомнили даже больше того, что было.

Муравьева, как настоящий историк-архивист, не верит воспоминаниям, особенно современным, верит только подлинным блокадным дневникам и письмам. Про многие блокадные воспоминания говорит совершенно безжалостно: «Вот по этим сразу видно, что писала сволочь «; «А вот этот был явно приличный человек «; «Вот еще одна скотина разродилась мемуарами «. Мне тоже последнее время мучительно читать любые воспоминания – сквозь склад слов так отчетливо просвечивает склад души, что часто становится неловко, а иногда и противно».

Елена Чижова. Город, написанный по памяти. Издательство АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2019

Роман Елены Чижовой назван «расследованием», но можно было обойтись и без этого громкого слова. Это просто роман – крепко сидящий в истории, во многом похожий на мемуары. Его истоком рассказы матери Чижовой и воспоминания и мысли самой писательницы. Здесь есть и пострадавшие от революции дворяне, и кулаки, и ремесленники. Изображен блокадный Петербург – и эвакуация. И то, как город оправлялся от войны. Многие тезисы Чижовой, мягко говоря, спорны; порой это признает и сама она. Но это еще одна альтернативная точка зрения на события XX века – пускай и достаточно известная, но теперь и зафиксированная на бумаге. А истина все равно окажется где-то между всеми полярными мнениями.

«В блокадных дневниках то первое военное лето — июнь-июль-август 1941-го — описано во многих подробностях: что делали, о чем думали; как гуляли по Невскому. Враг на пороге, но пирожки и мороженое продаются на каждом углу. Это потом, из зимних страниц, написанных без оглядки на довоенные страхи — под жалом голодной смерти все изнаночное меркнет, — словно росток из-под асфальта, пробивается страшный вопрос: почему? Не запаслись, не купили — пусть не помногу, хотя бы по паре килограммов: риса, пшена, макарон, муки, гречи, овса, ячменя, на худой конец, гороха или чечевицы, богатой клетчаткой и клейковиной, витаминами и белками. Тем более было же время, четыре без малого недели: карточки на основные продукты питания введены 18 июля — через двадцать шесть дней от начала войны. Боялись, что обвинят «в паникерстве»? Но ведь и по карточкам выкупали далеко не всё. К чему, мол, лишние макароны, еще жучок заведется. (Первые горькие сокрушения по упущенным припасам датируются ноябрем-декабрем, когда счет жизни идет на недели. В первой и последней декадах января припасы и жизнь считают уже на часы.) Что это, если не беспечность… Особенно если вспомнить, что всего каких-нибудь двадцать пять лет назад царскую империю сотряс именно хлеб. И не где-нибудь, а здесь, в «колыбели революции «. В июне-июле 1941-го жители «революционной колыбели» не просто молчат — попробуй, пикни! — но ровно ничего не предпринимают. (Как я в 1991-м. Но я — горожанка в четвертом поколении: для нас булки и буханки растут не в поле, а в магазинах. А они-то — выходцы из деревни, во всяком случае, в своем большинстве.) По мне, так одно из двух: либо голодная память рубежа десятых/двадцатых вытеснена из их сознания относительно сытыми годами (ну, положим, слухи о голодоморе 1932/1933-го до их городских ушей не долетали), либо за прошедшую четверть века что-то коренным образом изменилось — в них самих… Читая блокадные дневники, я искала ответы на эти вопросы, пока однажды не догадалась: в полуграмотной стране письменная культура — достояние узкой прослойки. Дневники — нерепрезентативная выборка, значит, к ним нельзя относиться как к общей памяти».

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Будем вместе
Метки

Новости партнёров

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: